Танис Гамусо любит качаться на ветках дуба, так никакая чесотка не пристанет, и кружить над головой дубинкой, очень крепкой, где вырезаны ножом его инициалы.

– Хочешь, раздвою тебе задницу, как абрикос?

– Не дури, Перельо, так не шутят.

– Ладно. Хочешь, кольну тебя под дых, так что дух выйдет?

– Молчи, сука! Адега очень бледна.

– Тебе нехорошо?

– Нет, подожди, поищу водки.

У Адеги уже нет мужчины, но она еще держится, мы часто беседуем.

– Гляди. Мертвяк, что убил моего покойника, недолго отдыхал, и в этой жизни, и в той, кровь топит кровь, нам прощать кровь нечего, таков закон гор. Семья мертвяка, убившего моего покойника, не здешняя, но, видит Бог, у них было время узнать обычаи. Хромой из Мараньиса, писец в суде Карбалиньо, что раньше служил карабинером и остался хромым после стычки с контрабандистами Понтедевы, позволил моему брату Секундино украсть бумаги, где сказано, откуда семья мертвяка – отец его из Фонсебадона, потом приехал в Асторгу. Я вам об этом уже рассказывала. Вы, дон Камило, из рода Гухиндесов, или Моранов, все равно, и этим уже много сказано, сами знаете, но защищать это имя нужно, не жалея и жизни. Когда-нибудь расскажу подробнее, как украли останки Моучо, которого Господь сбил с толку. Как запрыгали тогда все Каррупо! Есть еще рюмочка?

Восьмой признак выродка – дряблый и смирный кончик, девочки Паррочи смеялись над штукой Фабиана Мингелы (Моучо).

– Ангел Пречистой девы, да и только!

Мончо Прегисас, что вернулся из Марокко с деревяшкой, – сновидец, пожалуй, даже поэт. Он рассказывает: