Брошенное селение мертво торчало на берегу, как объеденный чакками дохлый киит.

Вроде бы только что метались женщины, подхватывали на руки ревущих от страха малышей, бестолково увязывали пожитки. Хмуро вглядывались в горизонт мужчины, шныряли меж домами неугомонные мальчишки: одним им сумятица казалась весёлой. И, надрываясь, кричала в лицо деревянному Ашу старая Хораса:

– Волна идёт! Волна!

И вот - будто и не жили здесь никогда.

Фарел постоял возле дома Найры, бездумно окинул взглядом Ашеву башню.

Когда они вернутся, башню придется отстраивать заново. Интересно, унесет ли волна статую.

Глаз Аша глядел сквозь туманную дымку. Хур виден был почти так же хорошо, как ночью. Он уже дохнул: вода уползала от берега, убегала, обнажая черный песок дна, и мелкая рыба билась среди мокрых оранжевых водорослей.

Фарел смотрел, как завороженный, не в силах двинуться с места.

И только, когда гигантская неповоротливая кербала плеснула хвостом, торопясь за уходящей водой, бросился в башню.

В окна виден край глаза. Будто ничего не происходит.

А Хур не виден вовсе. И это хорошо.

Фарел закрыл глаза, послушал нарастающий где-то за краем мира гул.

Нет. Детский бог не будет говорить с ним. Он пробовал: каждый день, много раз. Слишком поздно.

Он не должен слушать. Он должен смотреть.

Он должен догадаться.

Детали умоломки: гладкие, как галька, и легкие, как дерево. Блестящие, как камень, из которого делают ножи. Кё говорит, Аш вырезал их из позвонка красного киита, на котором держится мир, а раскрасил собственной кровью. У него, выходит, была разноцветная кровь?

Быстрее. Волна идет.

Черные кубики - как песок, белые - как небо, вода и туман, красные - как сердце Аша, рыжие - как листья, коричневые - как дерево.