Но для меня, это был, практически первый поцелуй. Законный, имеется ввиду.

Я повернулся к Илоннее и встретился с ее глазами. Для меня это всегда было волшебством. Сколько бы раз я не смотрел в эту бездонную синеву, у меня всегда туманился рассудок. Это не глаза. Это… Я блаженно улыбнулся и чуть не потерял сознание. Благо Пьер был наготове и поддержал плечом.

— Давай, старичок, — зашептал он в ухо, — Королева ждет твоего поцелуя. Поцелуя не друга, а мужа. Ха!

Продолжая глупо скалиться, словно в тумане, я вытянул шею, и, чуть прикрыв глаза, приготовился поцеловать свою, теперь уже законную, с печатями и подписями, правами и обязанностями, жену.

Возможно, я что-то пропустил. Возможно, слишком долго тянулся губами. Потому, что не сразу сообразил, что тетка с медальоном, вскарабкавшись на стол, визжит во весь голос. Музыканты, до этого исправно наяривавшие марш какого-то там сводника Мендельсона, ломая косяки, ломятся у выхода. Пьер, странным образом очутившийся в дальнем углу, с перекошенным лицом тянет ко мне руки и пытается что-то кричать. А бедная Шимес, оставленная своим могучим кавалером, без памяти валяется на полу.

Что-то я не уловил. Не въехал. И это «что-то» довольно долго доходит до моего расслабленного и одурманенного любовью мозга.

— Варрка-ан! Варркан! Я здесь.

Могу поклясться чем угодно, что, хоть я и отвлекся от происходящего, но за секунду до всего этого бардака рядом со мной стояла Илоннея. Но голос, который звал меня, принадлежал не королеве Мира. Скажу больше. Я даже не знал, кому мог принадлежать этот гнусавый и такой неприятный голос.

Я медленно повернул голову в направлении белого пятна подвенечного платья и фаты.

— А…

Руки в белых кружевных перчатках, из которых торчали длинные черные щетинки, откинули с лица фату.