- Я тоже прошел через это, - вполголоса произносит Николай Иванович. Поверьте, это пройдет.

Отрицательно качаю головой - слова здесь не нужны.

Бросаю взгляд на Кима. Он копается в каком-то ящичке, не смотрит в нашу сторону. Но по его напряженной позе догадываюсь, что он прислушивается к разговору.

Николай Иванович крепче сжимает мое плечо:

- Вы много изведали в своей жизни и горя, и радости - радость любви и семьи, мужества, борьбы. Но какую наибольшую радость знали вы?

- Радость познания, творчества, - отвечаю и быстро добавляю: - Но она немыслима без борьбы, без любви, без всего остального...

Лицо Лобачевского светлеет.

- Поверьте, - повторяет он, вкладывая в свои слова что-то большое, искреннее, чему невозможно противиться. - В вас есть то же самое, что и в нас - людях двадцать первого века. Вы будете счастливы.

Звуки его голоса долго не угасают, блуждают эхом в зале. Кажется, стоит позвать - и они вернутся.

У двери вспыхивает зеленая лампочка.

Ким подходит к нам, извиняется:

- Меня вызывают. Еще увидимся. Викентий Никодимович, мне необходимо у вас кое-что узнать о внутриклеточном обмене. Поможете мне?

Киваю головой, стараюсь скрыть вспыхнувшую гордость. Последняя его фраза многого стоит, если учесть, что ее сказал так по-будничному деловито этот простой и милый молодой человек. Скажи мне это самый крупный ученый девятнадцатого века, я не был бы так доволен.

Когда-то меня преследовали за мои взгляды, отвергали мои работы, запрещали опыты, объявляли безбожником. Церковными догмами пытались зачеркнуть факты, хотя я говорил только о синтезе клетки и, конечно, представить не мог восстановление личности.

Тех, кто разделял мои взгляды, было очень мало, слишком мало даже для душевного удовлетворения. Как я мечтал тогда встретить больше смелых людей, которые бы поддержали меня! Как хотелось, чтобы скорей было создано такое общество, где не нужно скрывать самых дерзких мечтаний!