Тот же пронзительный рев слышится над головой. Роняю сук и поднимаю руки, чтобы закрыть голову. На миг меня накрывает стремительная тень.

Рев затихает вдали...

- Реактивные самолеты. Аппараты тяжелее воздуха. Впрочем, они уже устарели, - говорит Николай Иванович и сочувственно улыбается.

"Аппараты тяжелее воздуха! Но их проекты только зреют в головах самых дерзких мыслителей. Откуда же они появились? Какой теперь год, какой век?"

Цепляюсь за последнюю мысль, как утопающий за соломинку, и невольно произношу ее вслух.

- Середина двадцать первого века, - отвечает тот, кто назвал себя Лобачевским. - Успокойтесь. Выслушайте - и все поймете.

Теперь понимаю еще меньше. Правда, и стеклянное здание, и металлические птицы легко объяснить. Об этом я читал в фантастических романах. Но откуда же взялся в двадцать первом веке я? Как оказался здесь он или Ибн-Сина?

Припоминается всякая чертовщина: переселение душ. Я не я. Кто же я? Кто он?

На его щеках рдеет морозный румянец. Он несомненно живой человек - из плоти и крови.

Николай Иванович снова берет меня под руку.

Мы возвращаемся к прозрачному зданию. Мерзлые ветки трещат у нас под ногами. Слегка ноет колено, ушибленное, когда падал в снег. Ели на растопыренных лапах удерживают сверкающие пригоршни сахара. Между деревьями нетронутый снег испещрен иероглифами птичьих и заячьих следов. Лес точно такой же, как в дни моей юности, как в дни его юности, как сотни лет тому назад. "Сотни лет тому назад", - к этой мысли нужно привыкнуть.

Я вспоминаю свою жизнь. Я слишком много терял на своем пути. Сначала тихую старушку, рассказывающую сказки, потом - мать, потом - друга, с которым делил последний огарок свечи, потом - любимую... Такой непосильной ценой я платил за все, что приобретал, - опыт, интеллект, знания. Но я знал, что и это потеряю в конце пути, растворясь в природе. Я часто задавал себе вопрос - стоит ли жить? - и продолжал путь, потому что нет в мире ничего выше человеческого мужества. И однажды...