В пять двадцать пять, когда он снова поднимался по мраморной лестнице, впрочем, на этот раз еле-еле, словно из последних сил волоча на ногах железные ядра, его чуть было не смял какой-то человек в форме, который мчался вниз, к выходу, будто с цепи сорвавшись. Человек в форме задел его плечом, и математик волчком завертелся вокруг своей оси. Он наверняка тут же рухнул бы и, быть может, сломал бы себе шею, но неожиданное столкновение произвело тормозящий эффект на стремительное продвижение человека в форме. Он тоже описал полуокружность вокруг своей оси, но где-то на сто восьмидесятом градусе успел левой рукой ухватиться за перила, а правой — за отворот докторского пиджака. Материя затрещала, лопнула, под ней что-то забелело — не то подкладка, не то ватин, а затем наступила убийственная тишина. В продолжение этой мгновенной паузы доктору удалось, покашливая и давясь от волнения, вооружиться пенсне. Несмотря на слабое освещение, он заметил, что человек в форме — милиционер, что плащ на нем мокрый, а фуражка слегка сдвинута на затылок.

— Ты кто такой? — поинтересовался милиционер. Он, пожалуй, был взволнован больше математика.

— Я? — Тот пересохшим языком облизал верхнюю губу, так как ему казалось, что она потрескалась и на ней выступила кровь. — Я друг убитого, — сказал он.

Милиционер, открыв рот, уставился на него и в свою очередь чуть не поперхнулся.

— Погоди-ка, — торопливо произнёс он. — Откуда тебе известно, что он убит? Ты когда его видел?

— Предполагаю, что он убит, — сказал математик, — поскольку лицо его было иссиня-чёрным, а на губах проступила пена. Да и поза его на полу довольно неестественна для человека, умершего своей смертью.

— Да у него дыра на шее, и череп сзади продырявлен, какая там своя смерть!