Оживленный Новозаветный проспект раскинулся на добрые двести метров в ширину, раздвигая многоярусные храмы, дома районных епархий, зеркальный небоскреб пресвятейшего епископа Рамоли, уходящий ввысь своими гранитными крестами. Вдоль тротуаров ютились приземистые торговые кельи и просторные церковные павильоны, где можно было найти все, что угодно: и демисезонные рясы «секонд-хенд», и виброкадила, и медовые баранки «Мечта монаха», и кабалистические свечи, которые горели почему-то исключительно по Пасхам. А, зная места, особо недисциплинированные граждане Иерусалим-Сити беспрепятственно могли достать еретикин, за контрабанду которого тысячи отлученных ссылались в Трудовые Монастыри, и даже диковинный артефакт из холодной Руссии — «Геометрию Погорелова».

Он шел по проспекту, углубленный в свои мысли и воспоминания. Вся жизнь прошла в рвении понять небо. Самое странное, что никому вокруг не приходило в голову ничего путного, и с кем бы он ни делился своими соображениями, его обязательно предавали и принимали за сумасшедшего. Уже не раз Братья Веры преследовали его, драли за кудрявые волосы на допросах, обыскивали его дом; сам Рамоли однажды вызывал его к себе и намекал в разговоре на ссылку в ТрудМон. И ни одного, ни одного человека не было рядом, никто не хотел слушать его бред про «планетусы», «звездиумы», «орбитании». А он смотрел на небо и, вглядываясь в его неведомую бесконечность, все больше и больше познавал Землю.

Иерусалим-Сити после Святого Переворота стал столицей Изрании — государства, простершего свои владения от берегов Твердиземного моря на западе до Сиривских пустынь на востоке, от Сивана на севере до Алого моря на юге. Огромный мегаполис поражал своей бутафорной красотой в центре и запущенностью на перифериях, где черные от смрада и пыли нищие попики бродили от одного лепрозория к другому в тщетной надежде быть принятыми под защиту священных стен.