– Пошти, Михал Иванович. Протокол топроса…

– Уже в папке, – сказал я, прежде чем Круминг успел помянуть меня.

С Мальчевым мы на самом деле провозились неделей больше, чем следовало. Личностью он был действительно интересной – один из немногих и, дай бог, последних воров «старого» образца. Первый раз сел в неполных двадцать на шесть, второй раз в тридцать два, и только тот факт, что техника меддопроса была тогда недоступна полиции, помог ему получить восемь лет каторги, а не все пятнадцать. Теперь он шел по третьему разу, да еще один тип, которого его банда попутно обработала в Царицыне, скончался в больнице, не приходя в сознание, так что шел он по всероссийскому списку. Он и сам понимал, что его песенка спета, поэтому «покаянный лист» написал почти полный – под «соловьем» вспомнил только пару мелких краж, да и их, наверно, просто запамятовал. Дело было с самого начала ясное, как стопарик – третья ходка, соответственно – пожизненное, а это значит – уран. С его так и не долеченным туберкулезом он максимум через год выхаркает легкие в парашу. По-моему, милосерднее было бы пристрелить его при задержании. Дверь снова взвизгнула.

– Телеграмма, Михаил Иванович.

Старик вчитался в текст, побагровел и пошевелил губами – наверное, выматерился, потому что сразу же перекрестился.

– Анджей? – Он брезгливо отодвинул листок, словно тот мог его укусить.

– Да, Михаил Иванович?

– Поедете на вокзал. Из Двинска в двенадцать сорок пять прибывает, – Старик специально сделал ударение, что некто именно прибывает, словно поезд или государь император, а не просто приезжает, как обычные люди, – господин титулярный советник Сергей Щербаков. – Старик сделал паузу. – Специальный агент Третьего управления.

– Вот дерьмо, – прокомментировал Приходько.

Двинск, 18 сентября 1979 года, вторник.

Сергей Щербаков