В густом лесу по правому берегу реки было тихо и сумрачно. Привычно хмурилось низкое небо, и слежавшийся за зиму снег холодил ноги. Трое, судя по внешнему виду, знатных воинов — ярко-алые плащи, шитые серебром, кольчуги, мечи у пояса, — привязав коней у дороги, углубились в лес. Следом за воинами шли еще четверо в онучах да пестрядных кафтанишках, кой-где и заштопанных, — слуги-челядины. Идущий впереди молодой воин — рыжеватый, длинноносый, бледный — то и дело оборачивался, останавливаясь, и подгонял отстающих слуг бранным нехорошим словом. Челядины со страхом кланялись да поспешали, насколько могли. Ух и страшен же был взгляд длинноносого! Черный, пронзительный, словно бы не людской, а из какого-то другого мира, мира колдунов и злобных оборотней. Ох, упаси Рожаницы от такого взгляда! Двое других воинов были немногим лучше: длинный светловолосый варяг с вислыми усами и жиденькой бороденкой да хитроватый жукоглазый парень — тощий, чернявый, с круглым, как бубен, лицом. Оба — тоже в кольчугах, с мечами, правда, плащи не такие богатые, как у первого: у варяга — из простой шерсти плащик, коричневой корой дуба крашенный, а у чернявого — так вообще черникой, вон и выцвел уже кое-где.

— А корзно-то у Истомы неважно! — оглянувшись, скептически шепнул один из слуг — светлобородый парень лет двадцати на вид — идущему позади пожилому. Тот нахмурился — не дело челядина господ обсуждать, тем более таких знатных.

— Помолчи-ка лучше, Найден, не то как бы нам худо не было, — покосившись на воинов, боязливо поежился он. И тут же льстиво улыбнулся, увидев, как оглянулся предводитель.

— Хватит болтать! — сказал, словно ворон прокаркал, тот. — Прибавьте-ка лучше шагу.

Хорошо ему говорить: в толстых сапогах-чулках лошадиной кожи никакой снег не страшен, ни сугробы, ни болота, ни ручьи талые. А тут попробуй-ка — онучи-то давно уж все вымокли, идешь — хлюпаешь, ноженьки мерзнут, всё равно как босой.

— А зачем мы туда идем, дядько Найден? — догнав парня, шепотом поинтересовался замыкавший процессию светлоокий отрок.