Рубинов пришел в Хайфское отделение Сохнута для того, чтобы получить некую подпись на некоем документе о компенсации за отсутствие не только багажа, но даже документа об окончании физического факультета МГУ, потерянного сохнутовскими эмиссарами в аэропорту Бен-Гуриона. Видимо, они решили, что сторож из Костромы не может иметь ничего общего с неким физиком с такой же фамилией. Возможно, они и правы, раз уж сам Рубинов не любил вспоминать свою юность. Но что было, то было. Может быть, он и рассказал бы, как оказался на костромском складе с дипломом столичного вуза в кармане, но, к сожалению… Впрочем, не буду упреждать события. Я и без того сильно затянул со вступлением, но, думаю, что это было необходимо.
Крайности сходятся — вы согласны?
Сабра и оле хадаш. Человек юга и человек севера. Вспыльчивость и задумчивость… А если добавить сюда еще и внутренние противоречия: нелюбовь к «русским» и желание исследовать феномен именно этой алии (у Барака), отказ от физики и желание сделать что-то именно в этой науке (у Рубинова)… В общем, совершенно ясно, что, встретившись случайно и обменявшись двумя репликами, два эти человека не могли не ощутить по отношению друг к другу чувства глубоко враждебной симпатии. Именно так, не нужно меня поправлять.
Кстати, Онегин и Ленский («лед и пламень») тоже сначала дружили, а чем все кончилось?
Иврит у Рубинова был ровно на таком же уровне, на каком находился русский язык у господина Барака. Так что они вполне друг друга понимали. А разговор у них начался с того, что Барак спросил у Рубинова как у коллеги-физика: