А что, если, вдруг обжигает его мысль, ему вовсе не показалась Юлия на вокзале в Одессе? Они со Светой возвращались из Тирасполя, размягченные, переполненные сладким вином и томлением молодых тел, откровенно влюбленные, оба во власти обаяния речных плавней Буга и густой листвы огромных деревьев, отраженной в синем зеркале сверкающей на солнце воды. Невеста, предмет его надежд на удачный брак с дочерью номенклатурного работника, владельца явно наследственной для «сына Жени» и его супруги роскошной дачи в Новом Иерусалиме осталась в Москве. Но почему похожая женщина с таким ужасом и болью смотрит на них из окна отходящего от площади троллейбуса?.. Оцепенев, он вдруг оставил ошеломленную выражением его лица Светочку, сорвался с места, помчался за троллейбусом, настиг его на светофоре у входа в Пушкинскую, но… в том же окне вместо Юлии на него лыбился какой-то матрос, а невесты вообще не было видно нигде. Он вернулся к спешащей за ним вслед искренне и мило обеспокоенной Свете, выдумал на ходу какую-то тупую криминальную историю, а бедная наивная девочка, еще больше испугавшись, тотчас предолжила немедленно все рассказать дяде Жоре, который «все может»… Неужели не почудилось? Не зря же встреча с Юлей в Москве после командировки, как раз накануне свадьбы, была такой напряженной. И уж точно не зря настала эта жуткая брачная ночь, как в страшном сне — спит такая холодная и спокойная рядом с раскаленным мужем…

«Потеряла что-то дамочка и не мает языка сказать,» — слышала Юля тогда голос пассажирки в одесском троллейбусе, пока ползала под сидениями, чтобы Женя не увидел ее еще раз в окне. После отъезда жениха за две недели до свадьбы в срочную командировку ей приснился сон. Какой-то незнакомый северный пейзаж с белесыми небесами, отраженными в бескрайних озерах за окном странной темной комнаты с почерневшими бревенчатыми стенами.