Он слышал, как она убирала посуду в шкаф. Он, вместо того, чтобы наблюдать за продвижением антициклона над центральной Швецией, косился на то, как Нина брала в руки маленькую зеленую баночку с кремом, отворачивала крышку, окунала внутрь палец. Он видел все это, потому что ему приходилось видеть это сотни, тысячи раз.

И потом, значит, Нина смазывала кремом руки, входила при этом в комнату, останавливалась в дверях и, как будто интересуясь, спрашивала, какую передачу Гарри хотел бы смотреть сегодня вечером. Она мило, почти нежно, улыбалась ему, мяла и растирала свои ладони, уверенно вгоняла большим пальцем крем в промежутки между пальцами, поочередно давила внутренней поверхностью одной ладони на тыльную поверхность другой, и не было этому никакого конца.

Гарри не мог сказать, почему эти, сами по себе безобидные, движения до такой степени вселяли в него панику. В этом ведь не было ничего необыкновенного. Нина очень следила за своей внешностью, и в конце концов делала она это только для него. От коллег по работе Гарри часто слышал в отношении своей супруги слова зависти, его в открытую называли счастливчиком.

А он день ото дня становился все меньше. Всякий раз, когда ему приходилось выносить на себе муки этого коварного ритуала, он чувствовал, что случись так еще три, быть может, четыре раза, и он совсем исчезнет. Просто растворится и улетучится, как те нежные облачка дыма от его сигареты, когда Нина распахивала окно.

Порой Гарри видел в своих мечтах, как он с размаху тычет Нину лицом в гигантскую банку с кремом, как замазывает ее рот и нос липкой, жирной массой, слой за слоем, пока Нина не задыхалась под ней. Потому что Нина не останавливалась только на одних руках. Она продолжала свою процедуру, когда около десяти направлялась в ванную.