— Да, обещают жару.

— Растет! — степенно заметил Иона, нагнувшись над мальчиком; для своего возраста Пупу был очень крупный.

— По-моему, у него режется первый зуб. Привет Джине.

Было около девяти утра. Произнося последнюю фразу, Клеманс бросила взгляд в глубину лавки, словно ожидая увидеть подругу на кухне. Она не выглядела смущенной. Толкая коляску Пупу, подошла к бакалейной лавке Шена и скрылась внутри.

Это значило, что Джина солгала; Иона был почти уверен в этом еще накануне. Лавку он закрыл, как обычно, в семь часов, вернее, только притворил дверь, не запирая ее: пока он не спал, ему было не выгодно упускать посетителей — иные приходили обменивать книги довольно поздно. Из кухни было слышно, как звенит колокольчик, когда дверь отворяется. Дом был тесный — один из самых древних домов на площади Старого Рынка; на одном из камней были вырезаны герб и дата: 1596.

— Обед готов! — крикнула Джина, и он тут же услышал скворчание сковородки.

— Иду.

На ней было красное ситцевое платье в обтяжку. Он никогда не осмеливался заговорить с ней об этом.

У Джины была полная грудь и пышные бедра; она всегда шила себе облегающие платья и носила под ними лишь трусики и лифчик, так что при движении сквозь платье вырисовывался пупок.

Она приготовила рыбу, на первое был щавелевый суп.

Они не застилали стол скатертью, а ели на клеенке; часто Джина даже не давала себе труда достать тарелки, а ставила еду прямо в кастрюльке.

Вне дома, при посторонних, она была веселой, взгляд ее искрился кокетством, рот смеялся — у нее были ослепительные зубы. Она была самой красивой девушкой на рыночной площади — с этим соглашались все, иные, правда, сдержанно или напустив на себя чопорный вид.

Наедине с Ионой лицо ее гасло. Иногда эта перемена становилась заметна в тот миг, когда Джина переступала порог лавки. Она весело отпускала вдогонку какому-нибудь прохожему последнюю шутку, но стоило ей повернуться и войти в дом, как лицо ее теряло всякое выражение, походка менялась, и если она еще покачивала бедрами, то уже с явной усталостью.