Я прислушивался к слепому молоту, крушащему в темноте стволы. Трясина продвигалась рывками - то замирала, переваривая добычу: камень, дерево, мертвых птиц, - то накатывала рыхлой волной и упорно текла вперед на багровую пелену заката.

Надо было подниматься и уходить; лес редел, черная гребенка стволов таяла, проваливаясь в болото.

- Шейла?

Она молчала. Я поднял ее и не почувствовал никакого веса. Голова ее странно запрокинулась вниз, и руки свешивались к земле.

- Шейла! - Я легонько ее встряхнул, потом сильнее, потом, прижав к себе, побежал к слезящемуся осколку света.

Свет погас. Я был один. Я сидел на твердой земле и гладил ев тихие плечи. Я ждал, когда из черной бурлящей тьмы вылезет голодный язык и больше не останется никого...

2

...Я открыла глаза. Было тихо. Грудь уже не горела, и дышалось почти легко. Женя спал, откинув в стороны руки, голова его повернулась набок, и щека уперлась в гладкую подушку земли.

Ночь была какая-то неживая, и небо, смутное по краям, вырастало чернильным парусом и било чернотой по глазам.

- Жень.

Он вздрогнул, резко приподнял голову, потом вскочил и молча уставился на меня. Такого Женьку я еще не видела никогда. Взгляд дикий, глаза испуганные, губы белые, веки пляшут.

- Ты... - Он начал, но голос лопнул: вылетел только хриплый вздох.

Мне сразу сделалось неуютно, как будто это я была виновата, как будто я надела на себя маску, а он, сдуру не разобравшись, принял меня за страшный сон.

- Женечка, просыпайся.

- Да? - Он пальцем дотронулся до моей руки, и вдруг улыбнулся той прежней своей улыбкой - дурацкой, косоватой, смешной, - вцепился в меня как бешеный и стал целовать, целовать, живого места на мне не оставил, пока не обцеловал всю.

- Шейлочка, я...

- Знаю. Я тоже.