Изяслав Ярославич вспоминает брата Святослава с укором: "Лишь я один должен о родимой земле думать. А для тебя родное дитятко, пусть и немудрящее, дороже всего. Был бы Ростислав в Тмутаракани - сохранялось бы спокойствие по всей южной границе. А с Глебом кто считаться будет? Сегодня он говорит одно, завтра - другое. Довести до дела свой замысел не может, во всем на ближних полагается. Твердой воли не имеет, оттого и решение его - еще не решение, и слово его - не княжеское слово. Гнется и клонится он между ближними, выжидая, что нашепчут, в какую сторону потянут. Разве сам ты, Святославе, не видишь того? Разве не ведаешь, что сын твой для Тмутаракани не годится? Да еще в такую тяжкую годину..."

Меряет князь тяжелыми шагами светлицу, то подходит к карте, то отходит, обозревая ее издали, думает...

- Дозволь к тебе, княже, - слышится из-за двери.

- Входи, воеводо, - отвечает Ярославич, задергивает карту пологом, набрасывает на плечи плащ-корзно из греческого пурпура, обшитый золотым галуном и кружевом, и садится в удобное кресло с подлокотниками и подушками.

В светлицу поспешно вошел грузный воевода Коснячко. За ним трусцой вбежал купец и плюхнулся в ноги князю.

- Заступись, господине, за своих слуг, - запричитал он. - Разор терпим от Всеслава. Его воины нападают на лодьи* и убивают людей. Заступись, господине. Прикрой своей милостью!

_______________

* Л о д ь я (лодия; ладья) - лодка; вообще небольшое гребное

судно.

На кротком продолговатом лице князя гневно сдвинулись густые брови.

- Купецкий сын правду сказывает, - поспешил вступиться Коснячко.

- Полоцкие воины дорогу к Новгороду пресекли, - продолжал плакаться купец.

Изяслав вскочил, выпрямился во весь немалый рост, так что полы плаща взлетели красными крыльями. Сверкнули темно-серые глаза. Полные губы то сжимались, то приоткрывались, будто он не решался высказать княжью волю. А решение было не из легких.