Если в первое время Ян и испытывал страдания, то очень быстро его эмоции укрылись за неприступной стеной. На него не действовали ни обиды, ни несправедливости, ни грубые окрики. Он сносил их спокойно, тем более что Ван Эйк поддерживал его на свой манер, относясь к нему с особой нежностью. Иногда даже — что уже многое значило — мэтр давал понять, что предпочитает его своим родным сыновьям. Именно Ян, а не Филипп, работал рядом с мэтром и постигал секреты его искусства. Ван Эйк сам научил его читать и писать, заставил освоить латынь, язык ученых людей, а не отправил в школу Сен-Совер или Сен-Донатьен. Сотню раз он мог бы избавиться от Яна, отдав его на попечение города, и его возили бы в коляске, чтобы вызвать сочувствие какой-либо сострадательной души. Но никогда, Ян был уверен в этом, подобная мысль не мелькнула в голове мэтра.

Яну нравилось, как тот двигается, нравилось мимолетное движение руки, касающейся его волос. Упрекнуть его он мог лишь в слишком явной сдержанности. Часто у Яна возникало неосознанное желание прижаться к Ван Эйку, почувствовать его объятие и замереть, впитывая тепло его тела. Но что-то, чего он не мог определить, мешало ему. Однажды за ужином художник на примере южан и северян объяснял, что существовало большое различие в проявлении их чувств. Первые, говорил он, подобны бурным речкам, быстро выходящим из берегов и так же быстро высыхающим, тогда как вторые тоже похожи на реки, но текущие основательно и оплодотворяющие все вокруг. Ван Эйк был, без сомнения, такой рекой.

Как и любой подмастерье, Ян выполнял самую разнообразную работу: подмести мастерскую, вымыть пол, следить за варкой лака и клея, а самое главное — изготовлять кисти, что являлось настоящей каторгой. Для начала надо было с особой тщательностью рассортировать волоски щетины, убедиться, что они выросли на домашней белой свинье, предпочитаемой Ван Эйком, а не на черной. Затем надо было их уровнять и соединить связкой, намазанной клеем.