Ян углубился в рассматривание этой картины и не услышал, как вошел мэтр.

— Откуда эта картина? Кто он, этот A.M.?

— Не знаю. Ее подарил мне один итальянский друг, которого я встретил во время последнего путешествия в Неаполь. Как ты ее находишь?

Ян сделал гримасу.

— Она не закончена.

— Ошибаешься. Чувствуется, что ее написал талантливый художник.

Ван Эйк присел на колени и показал на центр миниатюры.

— Как я тебя учил, метод темперы делает почти невозможной работу на свежем воздухе. Ты много раз убеждался в этом. С трудом удается изменить тона после сушки. Тем не менее здесь мы находим почти всю охряную гамму, больше усталости и мрачности на уровне воды; больше зелени ближе к зданиям. Смелая выходка. Конечно, ансамбль разбросан, техника не отработана, но если художник молод а я в это верю, — то ему все позволено.

— А что это за места? Лиссабон?

— Нет, Серениссима.

— Серениссима?

— Так прозвали Венецию.

С этого дня изображение впечаталось в память Яна. При каждом удобном случае он спешил в «собор» взглянуть на миниатюру. Ян уже изучил все детали, даже самые незначительные. И передавшееся ему волнение поддерживалось рассказами моряков, приплывших с юга. Он не мог удержаться, чтобы не замучить их вопросами, когда встречал их в Дамме или Слейсе. Сегодня о Серениссиме он знал больше, чем некоторые географы.

Пресытившись воспоминаниями, Ян приложил звездочку к щеке, ощутил ее ласковое тепло и уснул.

ГЛАВА 3

Флоренция, на следующий день

Лоренцо Гиберти в третий раз вытер пот со лба, с удрученным видом обращаясь к своему собеседнику:

— Не понимаю! Ничего не понимаю! Кто мог желать моей смерти? Неужели я совершил нечто такое, о чем не помню?

Священник, стоя у окна, повернулся к нему спиной. Безразличный к вопросам скульптора, он наблюдал за фигурами в черном, семенящими к монастырю. Воды Арно, помутневшие от полуденного солнца, катились вслед за ними. В этом июне вода в реке была необычайно мутной и неприглядной, подобно только что завершившемуся церковному собору, на котором долгие месяцы сталкивались хитрая изворотливость византийцев и чванное высокомерие латинян.