После прямолинейного вопроса певицы памяти воцарилась мыслетишина. Среди людей, как говорили Прыгающему-в-Ветвях, такой вопрос сочли бы оскорбительным, или, как минимум, недопустимо грубым, но он никогда не мог этого по-настоящему понять. Для Народа не было смысла не задавать такого вопроса, или пытаться скрыть сопутствующие ему эмоции, так как представители Народа тут же узнали бы, что один из них пытается скрыть желание задать вопрос или же утаить свои чувства. Были вещи, о которых в Народе просто не спрашивали, но их было мало и все они относились к областям, которые считались глубоко личными еще в древнейших песнях памяти. Что касалось лично его, Прыгающий-в-Ветвях всегда полагал, что это из-за того, что предки Народа на своей шкуре поняли, что копание в этих областях — вроде причин, по которым пара выбирала друг друга — с большой вероятностью может спровоцировать конфликт. Разумные существа, имеющие возможность слышать мысли и пробовать мыслесвет друг друга, возможно, и не могли вывести за рамки обсуждения все возможные области конфликтов, однако, во всех остальных областях, кроме тех, на которые было наложено железное табу обычая, Народ обращался друг к другу с откровенностью, невозможной в мыслеслепом обществе.

Но даже принимая во внимание все это, вызов и недоверие второй по старшинству певицы памяти клана Яркой Воды повисли перед Золотым-Голосом подобно комплекту обнаженных клыков. Молодая кошка в течение нескольких долгих вдохов спокойно смотрела на Госпожу-Песен, а затем пошевелила кончиком своего хвоста в знаке подтверждения.

“Я есть то, что — и кто — я есть, Певица Памяти, — затем сказала она. — Я не выбирала силу своего мыслеголоса, яркость мыслесвета и ту память, что у меня есть, так же, как не выбирала и жажду отведать человеческого мыслесвета. И я заплатила за свои решения как горем, так и радостью”.