“И те из нас, кто не делал ничего подобного, те, кто могут узнать о таком “просто” из песен, тех, что мы чувствуем и поем, они как-то ущербны по сравнению с тобой, которая все это совершила?” — требовательно спросила Госпожа-Песен.

“Я этого не говорила, Певица Памяти, — спокойно отвечала Золотой-Голос — И я так не считаю”.

Госпожа-Песен секунду пристально разглядывала ее, но затем хлестнула хвостом в жесте согласия. Мыслесвет Золотого-Голоса был чист и ярок, и Госпожа-Песен чувствовала ее искренность столь же ясно, как и любой из присутствующих.

“Я лишь говорю, что познала и совершила их лично, — продолжала Золотой-Голос. — Это было мое решение, мой выбор, но я все же хочу кое о чем спросить вас, Певица Памяти. Вы пели песни всех тех, кто был связан с людьми, начиная с принадлежавших к вашему собственному клану Лазающего-Быстро и Погибели-Клыкастой-Смерти. Число разведчиков и охотников Клана Яркой Воды, связанных с людьми, больше, чем у любого другого клана, и вы знаете о вкусе мыслесвета членов клана Погибели-Клыкастой-Смерти, яркое сияние и мощь которого притягивают Народ со всех уголков этого мира. Если бы вы были рождены с той же жаждой, с той же потребностью вобрать человеческий мыслесвет, сумели бы вы отказаться от этого?”

“Я бы подумала о моей ответственности перед моим кланом”,— парировала Госпожа-Песен, но снова опустила взгляд, когда почувствовала мягкий упрек Золотого-Голоса. Госпожа-Песен была на руки смен сезонов старше Золотого-Голоса, и все же в этот момент Золотой-Голос казалась гораздо старше, и в ее мыслеголосе слышались упрекающие нотки.

“Я тоже подумала о своих обязанностях, Певица Памяти, — сказала она почти снисходительно. — Вы полагаете, что я могла забыть о них? Но это не ответ на мой вопрос. Я спросила, отказались ли бы вы от жажды человеческого мыслесвета, если бы она вдруг обуяла вас”.