Все это не очень-то радовало Кирка, хотя ему было приятно, что экипаж уважал его настолько, что управился со всем сам, без его напоминания. С какой радостью он променял бы эту чистоту и порядок на одну единственную хорошую новость.

Он мрачно смотрел на экран, который все с тем же упорством отказывался делать то, что от него требовалось. "Стоит лишь начать мечтать о покое, – думал он, – и эта чертова штука тут же сообщит о нашествии клингонов, или о неполадках в одном из отсеков, или о загадочных сигналах бедствия. А сейчас, только поглядите на него – молчит, как груда металлолома".

Раздосадованный, Кирк скривил рот – благо, команда ничего не видит.

Экран по-прежнему молчал. Тогда Кирк решил прибегнуть к старому приему курсантов, называемому "могло быть и хуже". Он стоял и вспоминал случаи, которые когда-то чуть не свели его с ума, чем доводил себя до белого каления.

Эта канитель длится вот уже полгода. Каждый раз, когда уже почти готовы объявить, кто участвует в полете, снова все откладывается из-за каких-то политических интриг вокруг эксперимента, несущего получение кредитов и известность. Безразлично, что за корабль или экипаж и какие у него заслуги... Все выводило Кирка из себя – он знал, что если бы учитывались все нюансы, то именно его кораблю поручили бы эту миссию.

Месяцы перебранки по поводу назначения первой пробной миссии, споры о деталях: кто будет выполнять поручения Совета, кто получит контракт, кто будет заниматься отбором, кто займется бумажной работой – господи, как это все надоело!

Кирк кипятился все больше и больше. Он сжал зубы. И тут злоба испарилась, уступив место недоумению. Кирк вдруг осознал, что он не может ни поторопить, ни что-то предпринять, ни бороться – он просто капитан по контракту.

Усмехнувшись, он подошел к стенному шкафу, чтобы взять капитанскую форму, выбрал золотистую, лениво размышляя о том, как долго она еще прослужит.