С осени вообще опять стали много умирать. Кончали с собой и замерзали до смерти, пропадали без вести, бывали убиты за шапку, за овчинные варежки. Травились просроченными консервами и угорали. Подхватывали новые, неведомые докторам инфекции, плодившиеся в нетопленых домах быстрее крыс. Голодные, злые, тощие крысы несли заразу из дома в дом на чешуйчатых хвостах.

Хуже заразы было отчаяние.

Плакал профессор Митрофанов, светило хирургии с мировым именем: за неделю от пневмонии сгорела жена, и не было во всем городе антибиотиков, плакал и грозил кому-то кулаком. Закрылась его лаборатория, и в отключенном холодильнике сгнили все уникальные биопротезы сердечных клапанов. Угрюмо бранились жандармы - не было ни бензина, ни солярки. Скоростные патрульные красавицы и крепкие броневики стояли немые, мертвые. Дворники мели улицы не за жалованье, а чтоб согреться.

Плохо пропеченные буханки сизого хлеба продавали по одной в руки. Груз караулили автоматчики. Сладкая мороженая картошка, которую привозили невесть откуда сомнительные личности, шла только на обмен. Брали золотом, мехами, запчастями для машин, аккумуляторами, даже книгами. Банкнот не брали никаких.

Гимназистки торговали у вокзала мылом и спичками. За брусок мыла брали три буханки.

На фронтоне Исаакиевского собора средь бела дня видали то ли черта, то ли какого-то флотского хулигана. Он корчил рожи, мычал скверно, с намеком, показывал длинный алый язык, кидал прохожим прокламации и был немедля прозван старожилами символом последнего царствия.

Говорили, что на окраинах съели всех крыс. Перешептывались, что люди пропадают не просто так, передавали сплетни о какой-то барыньке, которая купила задешево свиную рульку, а как стала разделывать, нашла на странно гладкой коже неприличную татуировку. У тел расстрелянных и повешенных жандармами за мародерство выставляли патрули.