Тьма еще больше сгустилась.

И тут, в свечении безмерной шепчущей мглы, Гриффину предстала сцена, способная выйти только из его снов. Обнаженная девушка - белая-белая на фоне гребней и уступов водопада, - вода легко скатывается по спине, огибает бедра, холодит живот, - голова девушки запрокидывается, и белая вода с веселым бульканьем омывает волосы, касаясь каждой пряди, шелково поблескивающей от влаги, - девушка стоит с закрытыми глазами, погружаясь в незамысловатое наслаждение, - и ее лицо... это лицо, прекрасное лицо, особенное лицо - то самое лицо той самой девушки, которую Гриффин всегда искал, не ища, за которой молча охотился, сам того не осознавая, которую страстно желал, не чувствуя всей остроты своего голода.

Вот та самая женщина, в которой его лучшие побуждения нуждались как в своей основе; женщина, которая не только отдавала бы ему, но которой и он мог бы отдавать; женщина воспоминаний, желания, юности, неугомонности, совершенства. Сон. А здесь, в тихонько булькающей воде - реальность. Магически поблескивая в ночи, девушка томно и с радостью - простой несказанной радостью подняла руку - и Гриффин спустился к ней - как вдруг возник дьявол мглы. Откуда-то из пенных струй, из ночи, из вдруг поднявшегося промозглого тумана, испарений, мутных клубов, из звездного света и злой безымянной пелены появился дьявол, что охранял женщину мечты. Огромный, гигантский, исполинский, вздымающийся выше и выше, неимоверный, еще отчетливее выступающий на фоне ночной тьмы, дьявол распростерся в небе - чудовищная, немыслимая реальность.

Огромные печальные глаза - словно оплавленные белым крысиные дыры, где таились смерчи.