— ...так что быстренько сбегай на Житний торг, купи винца, мяса жареного, орешков, ягодки этой сморщенной, изюм которая называется, давай, одна нога здесь, другая там.

Словно туча скрыла солнышко на лице бедного Чурилы, и он сдавленно просипел:

— Илюшенька, а деньги?

— Деньги?

Илья задумался. Да, конечно, деньги... Но тут перед внутренним взором его встал отец Серафим — маленький, сухой, и его тихий, но яростный голос: «Смиряй себя», — грозил ему пальцем священник. Маленького попа, окормлявшего дружину, богатыри уважали и боялись. Илья вздохнул:

— Да нет, Чурило, спасибо. На что они мне тут, в порубе. Не надо денег.

Чурило всхлипнул что-то неразборчивое и, пятясь, вышел из поруба. Илья открыл сундук, на который Чурило ровненько сложил женские рубашки (их почему-то оказалось уже три), и достал увесистый свиток. Перед тем как уехать в степь по делам дружинным, Бурко велел прочитать ему мудреное переложение какой-то военной книжки из земли китайской. Мужика, написавшего книжку, звали неприлично: Сунь. Книжка, надо признать, была толковая, но местами заумная, а иногда этот Сунь на два сворота расписывал то, что можно было выразить парой слов. Бурко объяснял это исторической традицией. Поскольку книжку перекладывал именно он, спорить было бесполезно. Дочитать оставалось немного, но Илья знал, что одного чтения мало — Бурко обязательно будет гонять по содержанию, задавать вопросы, спорить. Спорить с ним было трудно, потому что знал он много и был высокомерен не в меру, а послать или в ухо дать было как-то неловко — друг все-таки.

Илья зачитался и не заметил, как отворилась низкая дверь.

— Здрав будь, русский богатырь!

Наклонив большую голову, Бурко осторожно шагнул внутрь, и в погребе стразу стало тесно.