Что же касается искусства танца, то на этот счет мы полностью согласны с критическими замечаниями дирижера кливлендского оперного театра Опоста Селла, который удачно выразил то, что чувствовали и что думали поклонники балета: "Берег моря. Одиссей (актер-имбитор Тре-Лев) в элегическом танце раскрывает свою скорбь по утраченному счастью, вспоминает своих спутников, погибших на его долгом пути, и постепенно сдается огненно исполняющей свою роль волшебнице Калипсо (роль Калипсо исполняла ундина Ала-Тая). И если мужской роли Одиссея были свойственны размах, удаль, чувство собственного достоинства, то исполнение роли Калипсо было наполнено плавностью, какой-то особенной "напевностью", великолепно передающей ту могучую силу, которую таит в себе красота. Но вот влюбленный Одиссей скрывается в гроте волшебницы, и море, присутствие которого мы ощущали только через струящуюся мелодию, вступает в свои права. Вторая часть акта посвящается морю. Звучит изумительное маринелло Агарона Шрайбнагеля, и на сцену выходит сам Посейдон.

Глядя на этого истинного бога морей, мы невольно думаем о величии человеческого подвига Одиссея, не побоявшегося бросить вызов этому чудовищу. Посейдон оплакивает своего искалеченного сына Полифема, которому Одиссей выколол единственный глаз, его все сильнее и сильнее охватывает гнев, и его гневу вторит море. Сквозь торжественную музыку "пляски мщения" отовсюду доносятся слабые голоса зрителей, решивших, что они тонут в разбушевавшейся стихии.

"Спасите! Помогите!" - кричат одни, а какой-то женский голос все время повторяет: "О, мама миа, дай мне руку, мамочка!" Это было превосходно. В третьем акте, когда Зевс посылает Гермеса с приказанием волшебнице Калипсо отпустить Одиссея..." Такое выдерживали не все. Статистика несчастных случаев, опубликованная после десяти представлений балета "Калипсо" в "Ла скала", как нельзя лучше передавала печальные обстоятельства гибели меломанов.