Сон, крепкий и уютный. Сон, что навевает лишь летняя ночь. Сон, который даруют морские легкие великой Александрии, напитывая истомленное дневным зноем тело нежной, ласкающей обожженную кожу прохладой. Сон – тонкий посвист ветра на прямых улицах. Сон – легкое дыхание розовощекого ребенка. Сон – мерная капель клепсидры, стоящей на резном столике у постели. Сон, им объято все. Не спит лишь Фарос – мраморный витязь, увенчанный статуей Посейдона с ликом великого Завоевателя, что огненным оком неустанно указывает путь затерявшимся в ночи кораблям, да стража на башнях и у ворот. Хотя стража и позволяет себе порой подремать. Впрочем, она спит чутко, держа руку на эфесе меча. Стоит лишь раздаться подозрительному шороху и…

Четыре пары глаз открылись одновременно. Веки взметнулись вверх, словно птицы, выгнанные собакой из окаймленной травою межи. Негромко звякнул освобождаемый из ножен клинок.

– Вы что-нибудь слышали? – настороженно спросил воин, выхвативший меч.

Их было четверо – четыре левкасписта, охранявших святыню великого города, Сему – гробницу царей.

– Да, – ответил старший: он единственный имел при себе копье, а на безымянном пальце хвастливо поблескивал массивный серебряный перстень с ликом Сераписа. – Я, кажется, слышал какой-то звук.

– Скрежет, – подсказал самый молодой.

– Да нет, скорее звон, – поправил другой, чье лицо было обезображено шрамом – от нижней губы через весь подбородок.

– А мне показалось, что кто-то вздохнул, – сообщил тот, что поторопился выхватить меч.

– Это была речь! Кто-то говорил, – безапелляционно заявил старший. – Олухи, у вас туго не только с мозгами, но и со слухом! Осмотреть все! Нам не сносить головы, если пропадет хоть драгоценная пылинка! Надеюсь, это все понимают?!

– Да, да, – вразнобой ответили воины, а тот, что со шрамом, прибавил: