- А эта ты, Чарона, видала?

Вместе они нависли надо мной. За остриями когтей Кометы, за их затененными лицами черная лента Бруклинского моста прочерчивала розовато-лиловое небо. Ладонь Джо под моей верхней частью была теплой. Прохладная капля упала на мои передние грани, искажая их облик.

- Ну.., по-моему.., нет, не может быть. Где ты его нашел?

Джо пожал плечами.

- Да нашел. А чо эта?

- Клянусь всеми лучами семи солнц, это похоже на кристаллизованного тритонца.

Чарона, разумеется, не ошиблась, и я тут же понял, что она была немалого опыта космолетчицей. Кристаллизованные, мы, тритонцы, не так уж часто попадаемся.

- Наа к Имперской звезде его подвесси.

За сморщенной маской лица Чароны тихо работала мысль, и по обертонам я смог понять, что разум ее был мультиплексным, с образами космоса и звезд, увиденных в черноте галактической ночи, с волшебными пейзажами, незнакомыми даже мне. Четыреста лет в качестве стражницы у ворот в транспортную зону Риса разровняли ее разум почти до симплексного. Но мультиплексность уже пробудилась.

- Попробую тебе, Комета, кое-что объяснить. Скажи мне, что самое важное на свете?

- Жлуп, - охотно ответил Джо, и тут же увидел, как она хмурится. Парнишка был в недоумении. - Миназин, то ись. Без грязных славечек, извиняссь.

- Меня, Комета, никакие слова не трогают. Честно говоря, мне всегда казалось немного забавным, что у вашего народца есть такая вещь, как "грязное словечко" для миназина. Хотя, наверное, становится не так смешно, когда я вспоминаю "грязные словечки" в том мире, откуда я родом. Там, где я выросла, запретным словом считалась вода - ее было совсем мало, и про нее нельзя было упоминать иначе, как по технической формуле в технологической дискуссии, и никогда перед твоим учителем. А на Земле, во времена наших прапрапрадедушек, о пище, съеденной и прошедшей через тело, в приличной компании вообще не упоминали.