— Я вас, — сказал Брюс, набивая рот омлетом, — не понимаю. Подумаешь, десять лет разницы! Видывал я и более фантастические браки. Ну ладно… слыхивал про них. Вы ж выше этой ерунды. А? Что значит: слишком молод?

— То и значит. В возрасте… любого человека есть нечто драгоценное. Двенадцать лет, что я был изъят из обращения, я не развивался. Точки отсчета не было, системы координат, а главное — людей, движущихся рядом. Только такие, как я. Душа, как шкура, полируется трением о другие души. Разные. Мне с твоей матерью сейчас душой не равняться: она намного больше. От того, что я приду и начну давить на чувство долга, никто не будет счастлив.

— А как же… ну… любовь? Всепобеждающая сила и все такое?…

— Она знает, каково это было. И я помню. Я потерял все, но получил ее, и ей тоже ничего, кроме меня, не оставили. Она была мне и родиной, и жизнью. Куда еще нам было деваться, как ни вцепиться друг в дружку всей душой? Она родила мне сына, воспитала и вырастила его. Теперь мы свободные люди — оба. Теперь другой мужчина — ее родина и ее жизнь, и мне туда нельзя.

Он, видите ли, виноват перед ней. Он был мертв.

А еще любая генетическая экспертиза признает Натали Пульман-Эстергази-Норм его матерью. Что это будет за жизнь? Кривая насмешка над всем, что между ними было?

— Вот Тецима, — Рубен сложил ладонь лодочкой. — А вот торпеда. Я не смогу нести ее, если не будет правильно выбран общий центр тяжести. Точка внутреннего равновесия обоих, — Брюс ожидал, что отец скажет «тел», но Рубен употребил другое слово, — душ. Она прожила бы и без него, и он справился бы один, но они решили так. Любой, кто между ними сунется, будет мерзавцем. Ты представляешь, сколько это стоит?

— Это — что?

— Добровольность. Я слышал, он хороший мужик.

— Да обалденный. Мать как тогда прибалдела, так и… Извини.

В самом деле, едва ли Рубену приятно через слово слышать «а вот Рассел то и се». Надо последить за собой.