Рубен задумался.

— Одно очевидно, — сказал он наконец. — Начать жрать друг дружку от классовой разницы и со скуки тут шансов меньше, чем где бы то ни было. Когда доходит до дела, распри забываются. Ты с приятелями заявился или один?

— Один, — неохотно признался сын. — Говорю же, я получил информацию левым образом, и с меня взяли слово, что дальше она не пойдет.

— Мать знает?

— Скажу, если будет положительное решение. Извини, но у них семья: они едят за одним столом, решают, что купить, и все такие дела… Я, в общем, уже довольно большой цветочек, меня пора пересаживать в отдельный горшок.

— Матери обычно другого мнения, знаю по своей. Им нужно над кем-то крыла простирать.

— Ну так пусть простирает их над Айной. Сестре пять, ее надолго хватит.

— Цинизм, — сказал Рубен, ухмыляясь, — прибежище незрелых юношей и ничтожных старцев. К тому же он способен утешить только сам себя.

— Я видел множество людей, которых считали мудрыми только за то, что они способны были родить афоризм, — прищурился сын. — За тобой записывать, или можно «вольно»?

— Вольно, рядовой. Это во мне комэск проснулся.

— Не то чтобы я был ему не рад, но…

— Я понял. Как насчет сменить обстановку?

— Хорошая идея, — Брюс просиял. Ему хоть как вечером нужно было в город. — Бреемся? Ты мне одеколон свой дашь?

На городок заходили с дневной стороны. Он уже лежал весь в пепельной вечерней тени, искрился огнями, и радуга неоновой рекламы стояла над ним как триумфальная арка. Брюс от нечего делать наблюдал, как отец ведет флайер.

Что отличает мастера от ученика? Скупость движений. Красивая, выразительная точность каждого из них. Большую часть времени Рубен, казалось, вообще ничего не делал, лишь время от времени поднимая руку и касаясь какой-нибудь кнопки, а вообще наслаждался музыкой через «ракушку» в ухе и чуть ли не спал. Сын как-то взялся попробовать его музыку. Может, и проникся бы, если бы то была группа, скажем, «Тинке-белл», или «Кролики».