– Вы любите мою дочь? – прозвучало резко, как выстрел.

Бежецкий смешался. В лице господина Головнина уже не было той приветливости и сердечности, глаза смотрели холодно и оценивающе. Перед Александром стоял не радушный хозяин, отец любимой девушки и приятный собеседник. В один миг он превратился в человека, привыкшего требовать и повелевать.

– Да… Но…

– Извольте отвечать четко. Вы же военный человек.

– Да, я люблю Настю.

– Этого-то я и боялся, – после долгой паузы, в течение которой пожирал лицо гостя глазами, пробормотал Александр Михайлович.

Взгляд его внезапно потерял бритвенную остроту, глаза стали тоскливыми, словно у больной собаки. Он ссутулился, и Саша вновь поразился перемене: перед ним стоял усталый, пожилой человек, почти старик.

– Присаживайтесь, – указал он в кресло и уселся сам, не дожидаясь гостя. – Разговор будет долгим. Курите, – открыл он сигарный ящик, но вовремя спохватился: – Да, да, я помню…

Когда он подносил спичку к кончику тонкой сигары, руки у него заметно подрагивали.

– Понимаете, Александр, – произнес он, следя за струйкой дыма, – я совершенно разорен…

– Понимаете, Александр, – произнес господин Головин, следя за струйкой дыма, – я совершенно разорен…

Видя, что гость никак не отреагировал на его слова, он продолжил:

– Моя жена, мать Анастасии, очень больна. Вы знаете об этом?

– Да, Настя говорила мне, – пошевелился Саша в кресле. – Но какое это?..

– И вы знаете, чем она больна?

– Что-то с легкими… Настя сказала, что она на водах. В Карлсбаде, кажется.

– В Карлсбаде, – кивнул головой Головнин. – Но не на водах. Наши врачи диагностировали у нее энфизему