К смерти в те годы было несколько иное отношение, она входила в детские игры наравне с другими элементами жизни. Из этого не следует делать вывод, что ребятишки тогда были мрачнее, угрюмее или серьезнее, чем сейчас. Нет, смеялись мы ничуть не меньше, чем нынешние дети. Жизнь шла голодноватая, тревожная, но интересная. Мы были маленькие веселые трепачи. Из детсада я приносил такие частушки:

Мальчик девочку любил И все время ей твердил: «Я тебя люблю, Ситного куплю! Ситный белый, как портянка, Я куплю тебе буханку, – Жри и лопай без конца, Ламца-дрица, гоп-ца-ца!» Шепчет баба старику: «Чум-чара да чу-ра-ра, Продай шубу на муку. Ку-ку, ха-ха! Тебе шуба не навек, Чум-чара да чу-ра-ра, Из муки-то выйдет хлеб. Ку-ку, ха-ха!»

Еще запомнилась мне с тех дней песенка-считалочка:

Папа, мама; есть хочу, Хлеба с маслом не хочу, А пирожное ням-ням, А картошечку в карман!

Частушек и песенок в моей голове все прибавлялось (и до сих пор они оттуда не вытряхиваются), но с письменной поэзией знаком я еще не был. Однако вскоре произошло и это.

Однажды мать пошла вместе со мной нанести визит дяде Феде Изыльметьеву. Он жил на Одиннадцатой линии между Средним и Малым. Потом мне приходилось бывать у него, но в тот день мы дома его не застали. Зато я впервые узрел лифт. Вернее, возле лестницы я заметил шахту и там, за проволочной сеткой, увидал деревянную кабинку, в которой лежал какой-то сор. У нас лифта не было, да и здесь, у дяди Феди, лифт бездействовал – в те годы они всюду стояли, – но когда мать объяснила мне, что это за штука, я был радостно ошеломлен. Ведь подниматься в лифте – это, в сущности, летать! Я летал в снах, но невысоко, и потом, ведь это только сны. А тут человек входит в будочку – и наяву возносится ввысь!