...Первый день пребывания у Шафэ. Мать отвела меня в детсад и сдала на руки воспитательнице. Вскоре я очутился в саду, что выходил на Большой проспект. Под зелеными деревьями там играли мальчики и девочки -- детсадовцы. Я впервые в жизни оказался один, без родителей, без няни -- без никого, и притом среди такого количества детей. Они кричали, бегали и скакали и не слушались воспитательницы -- пожилой дамы с белой наколкой на голове. Я тоже стал кричать, бегать, скакать и не слушаться. Мне было весело, как никогда, но и страшновато, потому что я все время чувствовал, что ни матери, ни няни поблизости нет.

Дети были разных возрастов: и такие, как я, и помладше меня, но больше всего было таких, которые постарше. И вот когда я взбежал на маленькую горку, чтобы -- в который раз -- с веселым криком сбежать по ней вниз, ко мне подскочил большой мальчик и крикнул, указывая на меня рукой:

-- Бабское платье! Бабское платье! На новеньком бабское платье!

Многие прекратили беготню и подошли ко мне. Тут-то я заметил, что на всех мальчиках -- рубашки и штанишки, а на всех девочках -платьица. Прежде я не обращал на это внимания, да и вообще как-то не отличал мальчиков от девочек. Впервые до меня дошло, что мальчик -это одно, а девочка -- это совсем другое.

Все стали подпрыгивать вокруг меня и дразнить, нараспев повторяя слова того мальчишки:

-- Бабское платье! Бабское платье!

А две девочки запели в один голос:

Как тебе не стыдно,

Панталоны видно,

Юбочка коротка,

Ты моя сиротка!

Вообще девочки в тот день дразнили меня даже настойчивее и ехиднее, чем ребята. Это меня очень удивляло: ведь на самих-то тоже платья!

Песенку эту я с тех пор запомнил навсегда. Это было первое стихотворное произведение, которое запало в мою память и, очевидно, спровоцировало ее на дальнейшее запоминание всего, что надо и не надо. После этого я стал часто приносить из детсада и с улицы песенки и частушки и петь их дома. Бабушка иногда хмурилась, слушая меня, и начинала с матерью говорить о чем-то по-французски. Но мне ни разу не сделали выговора и никогда не наказывали за пение. Очевидно, считали, что все наносное, если не останавливать на нем моего внимания, само выветрится из памяти. Позже я понял, что далеко не все, что я запоминал, было вполне пристойно.