— Рад вас видеть, мистер Холли. Хорошо, когда появляется знакомое лицо.

— Сегодня довольно тихо.

— Да, сэр. Неважный вечер, сэр.

— Да. — Холли сделал паузу. — Сделайте-ка «Гленфиддих» и капельку имбирной.

— Американской, сэр?

— Нет, обычной.

— Конечно, сэр.

Том полуобернулся:

— Майкл, что ты будешь?

— Что? А, сделайте мне кампари с содовой. Без льда.

— Капнуть лимона, сэр?

— Да, спасибо.

Взяв бокалы, они уселись за столик настолько далеко от женщины, насколько позволяла вежливость. Том заметил, что рука его друга слегка дрогнула, когда он ставил свой бокал на стол. Горе... или что-то еще?

Он вспомнил Майкла в МЕКАСе, организованном англичанами Ближневосточном центре арабских исследований. Это было давно, когда школа размещалась в ливанской деревушке Шемлан, в горах Шоуф, поднимающихся над южным Бейрутом. Дни за зубрежкой арабской грамматики, ночи с городскими девушками в тесном кафе Мухтара, прилепившемся на краю высокого утеса, смутные воспоминания о поцелуях и запахе бугенвиллей. «Песни любви и ненависти» на проигрывателе всю ночь, Майкл в неустанных поисках любви или освобождения. Признания, откровения, маленькие, недостроенные убежища, которые каждый человек делает для себя, начало жизни, которая не была жизнью. А на склонах окрестных холмов тьма — тяжелая, напряженная, грязная, насыщенная кровью и смертью.

— Пей, Майкл. К следующему году в Каире никакой выпивки уже не останется.

Майкл, потягивая горький напиток, поднял брови.

— Том, ты осведомлен лучше меня. Твои источники для меня недоступны.

— Неужели, Майкл? Ты живешь там и должен знать, что происходит. При чем тут источники.