В раскрытое окно прилетел камень, едва не попав доктору в голову. Тот неловко отскочил, наткнулся на стул, чертыхнулся и оторопело уставился на Ивана. Смущенно кашлянул, пытаясь тактично обратить внимание на свою неловкость. Снял пенсне, протер стекла носовым платком, мятым от частого пользования, водрузил обратно на нос и растерянно спросил:

– Айвен, дорогой мой, зачем вы вгоняете иглу в шею? Это же чертовски больно! Кроме того, очень малоэффективно. Нужно в мышцу, в мякоть! Лучше всего в ягодицу. Господи, да прекратите же, прошу вас!.. – не на шутку разволновался он.

Иван меланхолично отмахнулся: будет вам!

Доктор, однако, не унимался. Всплескивая руками, принялся что-то восклицать. Кажется, о категорически назревшей необходимости комплексного обследования. «Пользы от поверхностных осмотров, видит бог, немного, – кудахтал он. – Поэтому зря господин Айвен отказывается от клиники». И так далее.

Однако Иван его больше не слушал. Он плавно надавил на поршень шприца. Потом вырвал иглу, щелчком послал опустевший цилиндрик в сторону и откинулся расслабленно на подушки. Вгонять иглу в шею было и вправду чудовищно больно, но Иван хотел этого сам. Боли. Больше боли. Так он мог ощутить себя живым человеком. Хотя бы так. Обычным живым человеком, способным на обычные человеческие чувства.

На боль, если ничто другое не доступно.

– Впрочем, делайте, что хотите, странный вы человек. – Доктор внезапно успокоился, чем сразу привлек внимание Ивана. – Вы мне вот что скажите, Айвен, какого черта там происходит? – Он ткнул бороденкой в сторону окна. – Дьявольщина какая-то… Я давно не дитя и человек абсолютно не суеверный, но мне по-настоящему страшно!

– Не ведая, что именно вас заинтересовало, объяснять не возьмусь, – сказал Иван чуточку шутливо. – Вставать же, чтобы посмотреть, поверьте, совсем не хочется. Впрочем, настоящей дьявольщиной там, на улице, могут быть лишь горги. Однако сейчас день, а горги – мерзость исключительно ночная, вроде упырей. Там, у себя дома вы знаете об упырях?