– Прекратите, – закричал падре Освальдо. – Это позор. Ведь вы же обещали... Умоляю вас.

Толстяк посмотрел на него презрительно.

– Мы обещали тебе, что взорвем его на улице. Но мы имеем право воткнуть ему заряд здесь.

И он продолжал заталкивать патрон, не обращая никакого внимания на вопли несчастного. Красный цилиндр уже погрузился на две трети. Толстяк встал с удовлетворенным видом.

– Порядок. Он не выпадет... Пошли, Мануэле.

– Видишь, мы уходим, – сказал горилла в желтых брюках.

С помощью длинного он взвалил Чикитина на плечо, как если бы это был мешок с картошкой. Красный патрон смотрел в небо. По дороге толстяк закрыл ему рот мощным ударом кулака в челюсть. Они вышли из ризницы. Падре смотрел, как они приближались к выходу, с чувством облегчения и стыда.

Чикитин бился на плечах, как рыба на крючке. Изо всех сил священник молил всевышнего дать ему сил, чтобы догнать этих людей, избить их, поднять всю 119-ю улицу, что-то сделать. Но он оставался неподвижным, растерянным, думая только о том, как закрыть уши. Перешагивая через порог церкви, толстяк повернулся и иронически-вежливо сказал:

– Большое спасибо, падре!

Освальдо Барранкилья сделал шаг вперед, воздел руки к небу и все еще дрожащим, но уже торжественным голосом произнес:

– Благословляю вас во имя всемогущего Бога!

В этот момент группа уже была за порогом. Люди на несколько мгновений остановились на тротуаре. Чикитин извивался на плечах гориллы. Толстяк покопался в кармане и извлек из него какой-то блестящий предмет: зажигалка! Ее пламя заколебалось возле обнаженных ягодиц пленника. Освальдо снова воздел крестом руки и проговорил:

– Во имя Отца и Сына...

Тройка почему-то замешкалась. Два десятка мальчишек, игравших чуть поодаль, уставились на них с большим интересом. Толстяк, наконец, заметил на другой стороне улицы здание с выбитыми окнами, которые были закрыты облицовкой. Открытым осталось только одно.