— В тот день, когда ты совершишь это, я передам тебе амулет, — Стирол смеется, и смех его холоднее кружащего в зимних небесах над Фэрхэвеном студеного ветра.

— Я серьезно. Ты должен знать, тут вопрос не в одной только силе. Дело касается высвобождения укорененных в земле глубинных гармонических связей.

— Правда, есть некоторое условие.

— Какое еще условие?

— Ты должен сохранить великую дорогу и сам стоять среди своих гор, когда будешь их вздымать.

— Я так понимаю, мне следует быть поосторожнее, — хмыкает Джеслек.

— Просто прояви благоразумие. Кому нужен Высший Маг, неспособный совладать с им же высвобожденным хаосом? Пример тому — злосчастный Дженред.

— Ой, только избавь меня от поучений!

— Ладно, ладно... Вы, молодые, не нуждаетесь в притчах и преданиях, потому как считаете, будто с вашим рождением мир стал другим и все прежнее безнадежно устарело.

Джеслек хмурится, но кивает.

— Ну так что, мне приступать?

— Разумеется, дорогой Джеслек. Только прошу, когда ты решишь поднять-таки свои горы, не забудь известить меня.

— Уж будь спокоен. Я хочу, чтобы ты ничего не пропустил.

IV

— Проклятье, Доррин! — взяв щипцами короткий, еще сохраняющий желтовато-коричневый цвет, но уже начинающий приобретать черноватый блеск железный брусок, кузнец кладет его на кирпичный очаг рядом с наковальней.

Румянец стыда заливает и без того раскрасневшееся в жару кузни мальчишеское лицо.

— Прости, Хегл.

— Из извинений, малец, ничего путного не выкуешь. Видишь, теперь у меня имеется кусок черно-гармонизированной стали, который решительно ни на что не пригоден. Его ни к чему не приспособишь и даже расплавить можно только в чародейском горниле. Тьма, ты привносишь слишком много гармонии во все, с чем имеешь дело. Сам Найлан вряд ли выделывал такие трюки! Скажи хоть, о чем ты при этом думал?