- Вы так кричали, - сказала она жалобно. - Я думала, убили кого-то.

- Пойду умоюсь, - сказал я.

Убили... убили... ну, убили. И что теперь?

Рожа в зеркале была не моя. Похожая, но не моя. Не родная. Это тоже гнездится где-то: вот однажды посмотрю в зеркало, а там - крокодил, или оскаленный череп, или старик... или женщина. Что не менее ужасно.

Умылся. Вернулся. Посмотрел на трофейные часы. Тут же забыл, что там увидел. Р-147 лежала с открытыми глазами. Свитер ее очень небрежно и очень заметно валялся на столике. Эти немецкие женщины...

- Вам что-то приснилось? - спросила она.

- Может быть, - сказал я. - Не запоминаю снов.

- Меня долго мучали кошмары, - сказала она. - Пока я не стала лечиться у Бонгарда.

- Извлечением души?

- Не смейтесь, это действительно так! Это не выдумки, я же... - она замолчала и приподнялась на локте. - Хотите попробовать? - страшным шепотом спросила она.

- Нет, - сказал я. - Мне нельзя. У меня искусственное сердце.

- Неважно! Ведь душа...

- Все равно не хочу.

- Вы будете жалеть, страшно жалеть...

- Гашу свет?

Я выключил лампу, разделся и лег. Р-147 выглядела подозрительно бодрой. Слопала какой-нибудь стимулятор? Допустим. Ну и что? Не везу я ни оружия, ни фальшивых паспортов, и даже денег у меня кот наплакал. Залезть же в память раухера невозможно.

Да и залезь туда кто... Архивная крыса Люба, вручая мне тощенькую папочку с материалами по "Пятому марта", сказала: все здесь, Игорек, нет больше ничего, будто и не люди это, а мороки. И Командор бушевал, что идти на акцию с такой информацией - это просто подставлять задницу. Бушевал он, впрочем, наедине со мной, в подвальчике того самого, на углу Авиаторов и Денисюка, хлопнув предварительно для расслабления полбутылки "Кедровой".