— Ну… Зак, я ж говорю, оно как-то необычно выглядит, но мне так доложили… И, судя по всему, тут ты еще и не такое встретишь, если верить докладам, то вся Иноземия — один большой парадокс, и тут наша логика не в почете…

— Да уж… — тут Зака посетило очередное озарение, — Но подожди, если учителя и врачи тут работают, то чем же тогда занимаются все остальные? Или тут только города, а сел никаких нет?

— Чем… Знаешь, Зак, лучше ты подожди с расспросами, мы как раз через сельские районы пойдем к столице, там все и увидишь…

— Ладно, — Зак пожал плечами, — Посмотрим.

Пройдя еще несколько поселений городской интеллигенции, где, по словам Гердера, самые образованные местные жители трудились до десятого пота с ранней весны до поздней осени, только на зиму возвращаясь в свои городские квартиры, отряд спустился с гор и вышел наконец на просторы полей. Тут закончились бедные районы, которые государство щедро жертвовало своей интеллектуальной элите, и начались плодородные земли, предназначенные для своих истинных обитателей. Для крестьян, детей земли, которые в обнимку со своей матерью-землей и лежали целыми грудами во всех канавах, сладко похрапывая и испуская в атмосферу пары самогона. Эти доблестные труженики, в битве за урожай героически рассадившие на толстом слое чернозема бурьян и колючки, наслаждались заслуженным отдыхом в компании своих верных друзей — стеклянных сосудов, размышляя о вечном и предаваясь философствованию о смысле бытия и критериях познания. В то время, как их жены и дети забивали дыры на прохудившихся крышах, готовили, выгоняли на поля тощий рогатый скот, строгали и пилили, рубили и чинили, те, кому самой природой было предначертано жить в единстве с нею, этим и занимались. Ибо никто не может быть ближе к земле, чем человек, полностью погруженный в глубокую грязевую лужу, но все равно, пуская пузыри, напевающий нечто невероятной философской силы и глубины.