И вот теперь возник новый штаб, который действительно делает дело. И я иду туда по схеме, которая была в очередном письме…

…По бывшей Калужско-Рижской линии метрополитена я шагал почти два часа. Потом нырнул в неприметную дверцу в одном из перегонов. Длинная лестница… Сначала вниз, потом – вверх… Поворот… Узкий, бесконечно тянущийся коридор…

Из-под ног с визгом шарахнулась здоровая крыса, и почти сразу же негромкий голос порекомендовал:

– Стой, как стоишь, парень. Ты куда это собрался?

– На слет дятлов, – именно такой ехидный пароль и был означен в письме. – Общегородской слет дятлов…

– Николай? – интересуется другой, смутно знакомый голос. – Заходи, гостем будешь.

И в луче света появляется высокая фигура. Алексей? Точно – он…

…Через полчаса мы, вместе с Алексеем и еще двумя такими же крепкими мужичками неопределенного возраста, шагаем по каким-то уж совсем жуткого вида переходам. На мой робкий вопрос, где это мы, собственно, один из крепышей коротко отвечает: «Система, сынок». По-видимому, этим вопрос исчерпан. Жаль только, что я ничего не понял….

Переходы кончились внезапно. Как-то вдруг – раз! – и раздались в стороны стены, улетел вверх потолок. Пространство было залито ярким электрическим светом, от которого я уже не то что отвык, а прямо-таки забыл, как он выглядит! Этот свет озарял… зал – не зал, а что-то длинное, разделенное легкими перегородками на клетушки с большим открытым… большой открытой… в общем, выглядело это место словно большая площадь, окруженная маленькими домами-каморками. Сходство усиливали проходы между клетушками: ни дать ни взять – улочки да переулочки.

На «площади» громоздилась некая КОНСТРУКЦИЯ, из глубин которой то и дело слышались удары, треск и отборный мат, перемежаемый особо изощренными построениями типа: «маму твою факториал», «транслятор тебе через ж…» и прочее. Неожиданно из мешанины проводов, коробок и ящичков подозрительного вида, труб, трубок и трубочек вынырнул Дмитрий. Он невидящим взглядом посмотрел на меня, аналогично – на обоих крепышей, потом перевел глаза на Алексея, и тут его взгляд начал приобретать живость и осмысленность: