на такой немыслимый, с его точки зрения, поступок, вовсе не извиняла его 'некорректности' в его собственных глазах, а посему он с минуту стоял в дверях, пытаясь как-то лихорадочно оправдать своё поведение – если не в моих глазах, то, хотя бы, в своих собственных; но, поскольку никаких членораздельных звуков он выдавить из себя не мог, а потуги его выражались в основном сменой красных и белых пятен на лице да чередованием выражения скорби, потерянности и виноватости – я счёл целесообразным просто 'вдвинуть' его в дверной проём, отобрать пакет – что было весьма сложно, поскольку он вцепился в него мёртвой хваткой, протолкнуть его в комнату и усадить на диван. Некоторая бесцеремонность обращения и чашка горячего чая несколько вернули его к жизни: он уже не смотрел на себя, как на 'наглого и беспардонного нарушителя правил приличия', а где-то минут через пять к нему вернулась даже способность говорить…

* * *

…То, что поведал Гарик, наводило меня на самые грустные мысли: либо следовало предположить, что он просто свихнулся, либо – запросто можно было свихнуться самому. Ну, что я мог подумать, если он заявил:

– Сегодня я потерял одну весьма уважаемую и любимую мной женщину. Навсегда…

– Карину?- Участливо предположил я, ибо не мог представить себе иной любимой Гариком женщины, кроме его законной супруги.

– Нет. Лин.

…Признаться, это меня весьма озадачило: допустить, что Гарик имел любовницу – само по себе безрассудство; а, учитывая его врождённую честность и открытость – абсолютно невероятным следует считать, что он вообще способен что-либо скрывать, особенно – от жены… Оправившись от 'первой ошарашенности', я нашёл уместным поинтересоваться:

– Кто она?- Рассчитывая услышать хоть что-то, способное внести какую-либо ясность в происходящее. Ответ Гарика окончательно убедил меня в том, что один из нас определённо свихнулся:

– Инопланетянка…- одними губами прошептал он.