решив, что я уже достаточно наказан, ей пришла в голову мысль поинтересоваться: что же, собственно, заставило Гарика 'нарушить правила хорошего тона', а меня – оставить без внимания (подумать только – на целый день!) стайку хорошеньких девушек, среди которых она сама занимала отнюдь не последнее место… Примерно через неделю, которую она провела то в наушниках, то – листая страницы Гариковых рукописей, она вдруг подошла ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза – в упор – твёрдо произнесла:

– Эврика!

– Что – 'Эврика'?- Поинтересовался я; на что она, не отводя глаз и не меняя уверенно-торжественного выражения лица, заявила:

– Я поняла, почему пришёл Гарик.

– И?

– И почему ты с ним просидел целый день.

– Ну и?

– Ты должен это сделать, Анри…

…И я сдался! Прости меня, читатель, что выношу на суд твой своё несовершенное творенье – к этому меня вынудили стенания старого друга и глаза любимой женщины… Оставь меня в покое, маститый критик – ибо я открыто признаю, что не умею писать и не знаю 'законов жанра'; но ведь я и не собираюсь впредь отбирать хлеб у твоих постоянных клиентов, которые обеспечивают тебя работой… Не суди меня строго, издатель, что я не могу даже толком определить жанр этого произведения, ибо – как я могу сделать то, что, быть может, затрудняешься сделать ты сам? И да простит меня всевышний, если я сделал что не так – ибо знает он, что я того не хотел… Я просто написал изложение, как делал это в четвёртом классе средней школы; только 'первоисточником' послужили не строки, написанные классиком, а разрознённые записки и записи, произведённые на свет Божий моим другом Гариком, которые я больше года пытался собрать и систематизировать, а потом соединить в едином повествовании – стараясь, с одной стороны, не исказить смысл услышанного и прочитанного, а с другой – привести его к виду, в котором хотя бы сам мог бы без особого напряжения всё это прочесть… Некоторые эпизоды были описаны ясно и подробно