Что я и сделал, осмелюсь сказать, щедрой рукою, поскольку очевидная неизбежность предложенного им плана не делала последний в моих глазах менее неприятным. Должен, однако, признаться, что он начал казаться мне не столь уж страшным, прежде чем я опустошил стакан. Тут вернулся Раффлс, в коверкотовом пальто поверх блейзера и небрежно заломленной шляпе из мягкого фетра. Я протянул ему графин, он улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Когда возвратимся, — сказал он. — Сначала дело, потом удовольствие. Вы заметили, какое сегодня число? — добавил он, отрывая листок шекспировского календаря, пока я приканчивал виски. — 15 марта. «И помни, помни Мартовские Иды». Что скажете, Кролик, малыш? Вы-то уж их не забудете, верно?

И он со смехом подбросил в камин угля и выключил газ, как подобает заботливому квартиросъемщику. Когда мы выходили, часы на каминной полке пробили два часа.

Пиккадилли представляла собой траншею, заполненную сырым белым туманом, с тонкой пленкой липкой грязи поверх мостовой в обрамлении мутных фонарей. На пустынных каменных тротуарах мы не встретили ни души, нас же наградил суровым внимательным взглядом констебль, совершающий ночной обход; впрочем, узнав моего спутника, он приложил руку к шлему.

— Как видите, полиция меня знает, — рассмеялся Раффлс, когда мы разминулись с констеблем. — В такую погодку им, бедолагам, приходится смотреть в оба. Нас с вами, Кролик, туман, возможно, и раздражает, зато для преступных классов, особенно в столь поздний час их рабочего времени, он самая настоящая благодать. Однако мы уже на месте — и будь я проклят, если этот сукин сын не почивает-таки в своей постели.

Мы свернули на Бонд-стрит и через несколько ярдов остановились у обочины по правой стороне.