— Она сказала, что пение — это будет хорошо. Но твое имя? Ты уверена?

— Не уверена, Перл. Поэтому ты и должна сделать это.

Она сглотнула.

— Ладно… Мин.

Я фыркнула.

— Блестящая, вонючая Перл. Ты что, даже не в состоянии произнести его целиком?

Некоторое время она пристально смотрела на меня, а потом негромко сказала:

— Минерва?

Я вздрогнула — по привычке, но болезнь не вернулась. Потом Перл снова произнесла мое имя, и я ничего не почувствовала. Ничего, кроме облегчения. Даже Лус никогда не удавалось такое.

Ощущение было странное и великолепное, греховное, словно сигарета после урока вокала. Я закрыла глаза и улыбнулась.

— Как ты? — прошептала Перл.

— Прекрасно. И я хочу петь для твоей группы, Перл. Ты ведь принесла музыку?

Они кивнула и улыбнулась.

— Да. В смысле, я не была уверена, что ты… Но мы записали по-настоящему крутой рифф. — Она достала из кармана маленькую белую полоску пластика и начала разматывать намотанные на нее наушники. — Это всего лишь после одного дня репетиции… ну, шести лет и одного дня… но пока слов нет. Можешь написать их сама.

— Да, я могу написать слова.

Слова были первым, что вернулось. Под кроватью лежали исписанные каракулями блокноты, наполненные всеми моими новыми секретами. Новыми песнями о бездне.

Держа в руке адаптер, Перл оглянулась в поисках моей стерео.

— Я разбила ее, — сказала я.

— Свою «Бэнги Олафсен»? Она же тяжелая. — Перл нахмурилась. — Скажи, ты, случайно, не выбросила ее из окна?

Я захихикала.

— Нет, глупенькая. Спустила с лестницы. — Я протянула ей руку. — Иди сюда. Мы можем вместе послушать. — Она помедлила мгновение, оглянувшись на дверь. — Не волнуйся, Лус давно внизу. — Сейчас она была на кухне, готовила мою ночную ботанику. Я слышала рокот воды в трубах, ощущала запах процеженного чая из чеснока и мандрагоры, — Она достаточно доверяет тебе, чтобы не подслушивать.