Я улыбнулась, вспоминая все сырое мясо, которое съела на ланч. Бекон холодный, соленый, только что вынутые из пластика полоски еще слипаются. И потом цыпленок; я слышала, как Лус свернула ему шею на заднем дворе. Его тут же ощипали, и вся кожа была в пупырышках. Какой горячей, какой живой ощущалась в горле его кровь! Но я по-прежнему была голодна.

Когда в мерцании «Apple» Перл наклонилась вперед, я увидела пульсирующую жилку на ее горле, и зверь внутри меня заворчал.

«Нельзя есть Перл», — напомнила я себе.

Она протянула мне второй наушник, и я тоже вставила его. С разделяющего нас расстояния всего в несколько дюймов мы поглядели друг другу в глаза, связанные раздваивающимся белым шнуром. Это было странно и вызывало сильные ощущения — никто, кроме Лус, не осмеливался подходить так близко ко мне с тех пор, как я укусила этого глупого доктора.

Я чувствовала в дыхании Перл запах кофе, чистого пота летней жары и обособленный от него потный запах страха. Зрачки у нее были огромные, и только по этому признаку я вспомнила, что в комнате темно. Сейчас моя жизнь проходила во мраке.

Между ее верхней губой и носом, во впадинке размером с ноготь, что-то влажно поблескивало. Я наклонилась, испытывая желание слизнуть эту влагу, попробовать, такая ли она соленая, как бекон…

Но тут она включила плеер — и музыка хлынула в меня.

Она началась внезапно — черновой монтаж, буквально посреди такта, — но рифф был слишком дерзок, чтобы волноваться из-за таких пустяков. Одна гитара рокотала понизу, прямо как басовая часть, кто-то играл тремя не слишком умелыми пальцами. Вторая гитара играла выше, исполненная беспокойной, шумной энергии, обольстительно нервно.

Ни та, ни другая не была Перл, поняла я.

Потом она вступила на клавишах, вписалась тонко, изящно и безупречно. Стлалась низко, как никогда не играла в «Системе». Эта мысль вызвала во мне зависть — малышка Перл продолжала расти, пока я лежала здесь во мраке. Внезапно мне захотелось встать, одеться, нацепить солнцезащитные очки и выйти в мир.