— Это твои документы?

Чиновник из Москвы открыл дверцу кабины и стоял сейчас на подножке, держа в руке бумаги. Потом он спрыгнул вниз и очутился рядом с Джозефом. Охранники уже гнали серую массу обездоленных назад в ворота, за колючую проволоку.

— Это твои документы? — вновь спросил чиновник. Джозеф кивнул в ответ, он по-прежнему не мог говорить.

— Так ты американский солдат? Джозеф кивнул еще раз, и на его изможденном лице выразились одновременно боль и радость. Чиновник все понял. Он понял!

— Джозеф Красновский?

— Да, — выдавил Джозеф.

Чиновник придвинул круглое лицо вплотную к Джозефу, и в глазах его мелькнуло сомнение.

— Тогда скажи что-нибудь по-английски, — скомандовал он.

— Я американец. Вы можете сами убедиться даже при этом свете, — закашлявшись, он не смог дальше говорить и согнулся почти вдвое. Солдаты заставили Джозефа выпрямиться. Приступ кашля был настолько сильным, что на лбу и на шее у него выступили вены. Болезнь сидела в нем уже давно, и он знал, что это — пневмония. Чиновник откинулся назад, с отвращением вытирая слюну со своей новенькой шинели. В нерешительности он смотрел то на пачку грязных бумаг, то на этого человека дикого вида, стоящего перед ним, и явно не знал, что же делать.

Из-за кашля Джозеф так и не смог произнести ни слова, а сказать ему хотелось многое — ведь вся его жизнь висела сейчас на волоске.

Но чиновник принял наконец решение и сунул бумаги Джозефу.

— Хорошо, — обратился чиновник к солдатам, — запихните его в фургон вместе с остальными.

А сам залез в кабину с неловкостью штатского, не привыкшего к военной форме и военной жизни. Какой-то невероятный ангел-хранитель.

Солдаты подтащили Джозефа к фургону и нетерпеливо забарабанили в дверь.

— Еще один.

Дверь открылась, и чьи-то руки крепко схватили человека по имени Джозеф Красновский. Он не выдержал и заплакал, но не тихо, с облегчением, а навзрыд, плачем страдания и освобождения от мук. И пока его затаскивали в фургон, он продолжал сжимать бумаги обеими руками.