Шаги Эллиота затопали по ступенькам, потом загромыхали в прихожей. Он ворвался в дверной проем и замер на месте во весь свой четырехфутовый рост, чем-то даже любимый и обожаемый, хотя сейчас Мэри так не казалось - с таким недоверием он смотрел на то, что сталось с его коллекцией хлама.

– Эллиот, ты видишь, на что теперь похожа твоя комната?

– Угу, я не смогу ничего найти.

– Никаких грязных тарелок, одежда убрана. Кровать застелена. Стол чистый…

– О'кей, о'кей.

– Так должна всегда выглядеть комната взрослого мужчины.

– Зачем?

– Чтобы мы не чувствовали, что живем в мусорной корзине. По рукам?

– Ладно, по рукам.

– Это письмо от твоего отца? - Мэри указала на стол, на знакомый почерк на конверте, который так хорошо знала по бесчисленным кредитным счетам. - Что он пишет?

– Ничего.

– Понятно. - Она попыталась ненавязчиво сменить тему. - Ты не хочешь перекрасить комнату? А то здесь просто свинарник?

– Хочу.

– В какой цвет?

– В черный.

– Очень остроумно. Это здоровый признак.

– Я люблю черный. Это мой любимый цвет.

– Опять щуришься. Ты снимал очки?

– Нет.

– Мэри! - донесся снизу голос Властелина Преисподней. - Твоя любимая песня!

– Ты уверен? - она высунула голову за дверь.

– Твоя песня, мам, - сказал Эллиот. - Пойдем.

Из кухни и впрямь слышались звуки мелодии, исполняемой ансамблем "Персвейженс". Мэри начала спускаться по лестнице вслед за Эллиотом, стараясь ступать в такт ритмичной музыке.

– А отец не написал, когда собирается навестить вас?

– В День благодарения.

– Благодарения? Разве он не знает, что этот день я провожу с вами?

А в чем и когда он был последовательным? Разве что в последних строчках кредитных расписок, на которые извел бездну шариковых ручек. Приобретал запчасти для мотоцикла.

Представив, как он с ревом проносится где-то в лунном свете, Мэри вздохнула. Ладно…