Навстречу Измайлову двигались три женщины. Пожилая крашеная стервозина с озорным блеском в глазах, молодая медлительная толстуха с коляской и красотка из тех, кто в троллейбусах не трясется, а в метро прячется от дождя. О мужчины! О полковник! Бросился к последней, и через минуту путь в Кленовый переулок перестал быть тайной.

— Хотел подвезти кошечку, но вовремя оглянулся на тебя, Поленька, — мурлыкал довольный Измайлов.

— Не заигрывайся, милый.

— Не посетить ли нам переулок в другой раз? Что-то меня разобрало.

— Все успеем.

Измайлов гнал машину, будто боялся перегореть. Ему повезло. Абориген Кленового переулка растолковал нам: двадцать пятого дома там отродясь не стояло.

— Пятнадцать заведомых развалюх построили, одну снесли.

Я расстроилась. Вик — наоборот.

— Не кручинься, детка, скоро я тебя утешу, — наобещал он.

Сказано — сделано. На гала-концерт мы явились окрыленными, насколько это было возможно. Лучшие артисты, изысканная публика, запах цветов и духов, шампанское и чуть нервная атмосфера прощания пьянили. До финального поклона я не вспомнила про Бориса Юрьева. Очнулась, когда зрители потянулись к выходу.

— Юрьев прошляпил восхитительное зрелище.

— Прошляпил? — вкрадчиво переспросил Измайлов.

Его голос не сулил приятных сюрпризов.

— Вик, не томи, — призвала я, чувствуя противный зуд в десне. Со мной бывает, наверно, пародонтоз какой-нибудь развивается.

— Борис превзошел самого себя, сообщил Измайлов. — Представляешь, он задержал твоего любимца.

— Сейчас? Да как он смеет, с какой стати? — взорвалась я.

Парочка лощеных господ отбежала от нас с полковником подальше.

— Тише, детка, — призвал Вик.

— Я должна увидеть Митю.

— Митю? — вскинул густые брови Измайлов. И холодно процедил: — Ты не слишком ли фамильярничаешь со звездой балета?

— Вик, милый, за что его повязали? Основания? — гнула я свое, не боясь с треском сломать.