Чуть позже голову полонила другая мысль: «Вот почему Полина долго отсутствовала. Зашивала в бегемоте оружие. А врала, будто носилась за любовником Вадима по коридору. Лживая, отвратительная тварь. Предательница». Я запамятовал, которое по счету повторение этого обвинения пришелицы из преисподней сменилось судорожно мелькнувшей догадкой: а вдруг я сделал в затмении то, что сделал? Убил Вадимчика и Елену? Ужрался, потащился к моему мальчику за лаской, застал их вдвоем и, как говорится, порешил? Я читал, что мозг защищается беспамятством от непереносимых истин. Но откуда у меня пистолет? Вложили в не ведающую, что творит, руку? Кто? Полина? Почему-то же бросил ей Вадим: «Попробуй сглазить, убью». Колдунья? Гипнотизерша? Обманутая Вадимчиком женщина? Не сомневался, заведи я о ней речь, меня грубо перебьют возражением:

— За кулисами посторонние не отирались, журналисты дальше фойе не проникали.

Надо было сразу пойти к директору и проверить ее легенду про пропуска.

Однако поздно. Мои описания призрака жены вызывали у окружающих зевоту. Начни я плести нелепицы еще о какой-то Полине, психиатрическая лечебница была бы мне обеспечена. Поэтому я решил: ни звука о ней, гори все синим пламенем. А о том, что уже не знаю, убивал или нет, твердил Юрьеву битый час. В сознании всплыло: за стеной тогда раздались два хлопка. Я подумал: «Шампанское открывают, празднуют…» Не выстрелы ли я слышал? Но это воспоминание как всплыло, так и утонуло в нахлынувшем отчаянии. Поручиться за свой разум я не мог.

Мне было безумно жаль, что я не наслаждался овациями, а скрылся в гримерной и плакал о Вадиме. Меня иссушала жажда хмеля. И в то же время томило осознание неспособности затуманить мозги алкоголем. Я чувствовал: стоит перестать себя контролировать, и вокруг зашевелится не одно привидение — множество. Они беспощадно сотрут меня в порошок. Они имеют право.