Он распадался не на какие-нибудь личности, а именно на страхи. Чего он боялся? Понятия не имел. Он не был ни трезвый, ни пьяный, не переживал ни яви — какая уж может быть явь без тела, — ни сна. Он ведь не спал — знал, где находится и что с ним происходит. Это было другое. И называлось дезорганизацией деятельности коры головного мозга, вызванной лишением мозга внешних импульсов.

Что ж, звучало неплохо. Эксперимент, ничего не скажешь…

Он был немножко здесь, немножко там, и все расползалось. Направление. Верх, низ, стороны — ничего не было. Он пытался вспомнить, где потолок. Но как можно говорить о потолке, если нет ни тела, ни глаз.

— Сейчас, — сказал он себе, — приведем все в порядок. Пространство — измерения — три направления…

Эти слова не имели никакого значения. Он подумал о времени, несколько раз повторил: «Время, время, время», — словно жевал кусок бумаги. Совершенно бессмысленные сочетания. Уже не он это повторял, говорил несуществующий некто, чужак, который влез в него. Нет, это он в кого-то влез. И этот кто-то рос. Распухал. Уничтожал всякие границы. Двигался в каких-то загадочных недрах, объявился вдруг огромным, как воздушный шар, невозможным слоноподобным пальцем, весь стал пальцем. Не своим, не настоящим, а каким-то выдуманным, взятым неизвестно откуда. Палец становился самостоятельным, начинал угнетать. А он, его мышление возносилось то с одной, то с другой стороны этой неправдоподобной глыбы, теплой, отвратительной, никакой — она исчезла. Он вращался. Кружился. Падал, как камень. Хотел крикнуть. Образы без лиц, округлые, таращащиеся, расплывающиеся, когда он пытался приделать им лица, лезли на него, толкались, раздували его, он был как тонкостенный резервуар, который вот-вот лопнет. И он взорвался.

Он разлетелся на несколько независимых друг от друга кусков темноты — они закружились, словно клочья обуглившейся бумаги. И в этих колебаниях было непонятное напряжение, усилие, какое бывает в агонии, когда сквозь пространство мглы и пустоты, которое было когда-то живым телом, а теперь стало бесчувственной остывающей пустыней, что-то пытается в последний раз подать голос, дотянуться до другого человека, увидеть его, коснуться.