Снялся с якоря в последний момент и уходит в туман.

Огни погасли. Все сразу. Словно туман опустился, как шторка, и закрыл их. А почему же он не слышал работы двигателя? Сейнер ушел беззвучно, как парусник.

Ночь, ночь, ночь! Если бы прорезать темноту светом, выпутаться из вязкой дегтярно-темной массы! Будь у него патроны, он стрелял бы в ночь, стрелял, чтобы вновь почувствовать свою силу, заявить о себе, услышать грохот выстрелов…

Он пьет воду — три глотка. Горечь, тошнота.

Память словно волшебный фонарь-проектор, кто-то вставляет один за другим снимки в камеру. Аэродром. Клуб. Ребята собрались в «шаробойке», ходят вокруг большого стола, чистят мелом кии. Стучат шары, падая в лузы. Смех…

Судороги сводят спину, не дают грести. Открытый нож Иван держит на коленях — если судорога не отпустит, надо колоть тело.

Ночь нескончаема. И в ней один за другим появляются и беззвучно исчезают корабли…

4

Диспетчерская порта. На столе карта, испещренная линиями поисковых маршрутов.

Валерий Александрович Защелкин склонился над картой, он переставляет картонные силуэтики поисковых судов.

Техник-капитан Юмашев спит тем чутким, настороженным сном, которым спят сиделки в больничных палатах, охотники, ожидающие зорьки, солдаты в окопах. Просыпается он будто от толчка: время выходить на связь.

Писк, треск рации.

— С «Макаровца» докладывают. У Белого острова встретили охотников, они слышали вчера взрыв. Может, самолет?

— Хорошо. Проверим.

К Защелкину подходит Юмашев. Лампочка без абажура резко обозначает на лицах тени усталости. Вторая ночь дежурства.

Сообщения с поисковых судов приходят каждый час.

И вдруг радио доносит взволнованный голос:

— На острове Среднем потушен маяк. Стекла разбиты, в маяке стреляные гильзы…

— Это Куницын! — кричит Юмашев. — А записки, записки нет?