Снимая уличные бои, я перебирался от развалин одного дома к другому. Бывало так, что в нижнем этаже сидели фашисты, а верхними этажами владели наши, иногда бывало и наоборот. Порою отдельный дом оборонял целый батальон, а гарнизон другого не превышал пяти-шести человек.

Как-то раз я попал в угловой дом. Под ногами хрустит битое стекло, гремит какое-то железо. Рискуя вызвать на себя огонь фашистов, если дом в их руках, негромко окликаю: «Ау!» Молчание. Голос мой гулко разносится по мрачным обгоревшим сводам. По сорванной взрывной волной лестнице пробираюсь на второй этаж. Снова подаю голос, уже погромче. Снова молчание. И вдруг откуда-то с третьего этажа меня окликает голос:

— Тебе чего?

— В гости пришел. Кинооператор.

Сверху падает толстая веревка.

— Цепляйся и держись!

С помощью веревки попадаю на третий этаж. Передо мною — гладко выбритый человек в шапке-ушанке, в шинели поверх ватной телогрейки, в валенках.

— Документы! — коротко и строго требует солдат.

Показываю свое удостоверение и, пока он изучает его, бегло осматриваю помещение, куда я попал. В углу — комод, на нем кусок зеркала, бритва, чашечка с помазком. Рядом — канистра с водой. Кровать с грязной периной. Около домашних тапочек стоит примус. На газете — горка трофейных концентратов, кирпич шоколада, фляжка. Комната угловая. Два окна выходят на одну сторону улицы и одно — на другую. На подоконниках — ручной пулемет, два автомата, один наш, другой трофейный, трехлинейка с оптическим прицелом, коробки и диски с патронами. Хозяйство!

— А вы кто такой? — спрашиваю я, когда солдат вернул мне удостоверение.

— Начальник гарнизона, сержант Щеткин.

— А где же остальные?

— За Волгой на излечении.

— Так вы один?

— Один.

Сержант устроился в комнате прочно и надолго. Это я оценил на следующий день. Из окон его «крепости» хорошо просматривались сразу две улицы, и «натура» для моих съемок была великолепная. Отсюда хорошо было видно фашистов, пробирающихся по ходам сообщения, их кухни и несколько минометов в середине разрушенного дома напротив.